Эпизод 2. Странности

Завариваю чай.

Странный ритуал, который всегда помогает упорядочить мыслей. Только на этот раз никаких мыслей нет.

  Кипяток струится в чашку, наполняя кухню ароматом мяты и чабреца. Отель «Между» тихо дышит вокруг: скрип половиц, шёпот стен, далёкий гул границ — всё это фоновый шум моей жизни.

Наклоняюсь над чашкой, жду, пока чай остынет. И замираю.

В чашке отражается не кухня отеля — вместо выцветших обоев и полки с банками вижу невозможное пространство с шестью осями координат. Прямые линии расходятся под немыслимыми углами, пересекаются, образуют фигуры, которых не бывает в нашем мире. Они пульсируют, словно живые, и каждая ось тянется в свою бесконечность.

Моргаю. Отражение исчезает. Снова вижу своё бледное лицо, пар над чашкой, тень от руки на краю стола.

— Что за… — шепчу я, но обрываю себя.

Прислушиваюсь к голосам на улице.

- Сегодня ставлю мариачи! Танцуем!

Кажется, это граница на берегу Рио-Гранде.

- Никакой музыки, только сигналы тревоги, - угадываю голос тридцать восьмой параллели.

- Может, кельтскую арфу? – мелодичный тенор ирландской границы, - успокаивает нервы...  

Иду по коридору, стараясь не обращать внимания на странное ощущение, будто пол слегка пружинит под ногами. На втором этаже, возле линии Редклиффа, останавливаюсь. Она выглядит встревоженной: поверхность мерцает, как перегретый воздух над асфальтом, и дрожит, словно в ознобе. Линия Редклиффа держит чашку, левую половину которой заполняет масала, правую –

— Что-то не так? — спрашиваю я.

Линия отвечает двумя голосами одновременно, низким-гортанным и резким-высоким:

Я чувствую... Это ловушка! ...чувствую притяжение, оно манит... Хочет разорвать! ...как песня матери... На части!

Оба голоса сливаются в хриплый шёпот:

— Оно проникает сквозь. Тянет за нити. Это не наш мир. Не наша история.

— Что тянет?

— Не знаем, — отвечают оба голоса хором. — Но оно меняет правила.

Иду дальше. Берлинская стена мрачнеет при моём приближении. Её грубая поверхность кажется ещё более шероховатой, трещины будто расширились.

— Ты тоже это чувствуешь? — спрашиваю.

Стена отвечает двумя интонациями, - глухой, хриплой, и резкой, нервной:

Да.. Нет! Оно давит... Оно ломает стены! Как в шестьдесят первом... Восемьдесят девятом! Как будто снова строят барьеры... Но это не свобода, это хаос!

Голоса сливаются:

— Это не наша реальность. Что бы там ни было, оно не из нашего времени, не из нашего пространства. Оно… другое.

— И что оно делает? — переспрашиваю я.

— Меняет правила, — говорят они хором. — Ты ещё не заметил? Посмотри вокруг.

Оглядываюсь. Начинаю замечать:

Тени. Стакан на подоконнике отбрасывает три тени — под разными углами, будто освещён сразу тремя солнцами. Одна тень падает на стену, другая — на пол, третья — странно, почти вертикально вверх.

Я хлопаю в ладоши. Эхо доносится раньше, чем сам хлопок. Повторяю — снова то же самое: сначала отзвук, потом действие.

Часы на стене начинают сходить с ума. Секундная стрелка дёргается то вперёд, то назад. Минутная замирает, потом скачком перепрыгивает на пять делений вперёд. Часовая медленно поворачивается против часовой стрелки.

Ключ на столе вдруг становится прозрачным, затем снова материальным. Книга на полке меняет цвет обложки — с коричневого на синий, потом на красный, шевелится, будто кто ‑ то листает её невидимыми руками .

Поднимаюсь на четвёртый этаж, к новой границе. Она пульсирует чуть чаще, чем вчера, и её голубоватое свечение стало ярче. Рядом на стене шестиугольник с точкой в центре чуть заметно мерцает. Символ будто дышит.

Римский Лимес издает низкий гул, будто раскаты грома.

— Что скажешь ты? — обращаюсь к нему.

Так было… перед первым разломом, - медленный, рокочущий голос, - небо трещало, как кожа барабана... Нет, сейчас хуже! – голос становится тревожным, почти паническим, - Тогда миры просто разошлись. Сейчас они… слипаются!

Голоса накладываются друг на друга:

— Ты должен остановить это, хранитель. Или всё исчезнет.

— Но может, это и есть обновление? — добавляет древний голос. — Циклы сменяют друг друга.

Сжимаю в кармане монету — венгерский форинт. Она тёплая, почти горячая, и словно пульсирует в такт с чем ‑ то далёким . Можно послушать её... но не сейчас, нет, не сейчас, хотя когда еще, если не сейчас.

Захожу к себе комнату. Достаю из ящика стола старые карты — пожелтевшие, с потрёпанными краями. Разворачиваю одну за другой карту Европы 1914 года, карту послевоенной Венгрии, текст Трианонского договора, старинный план Ор. Ор, в котором О нужно писать с двумя рожками сверху. Снова накатывает легкая гордость за богатый словацкий алфавит, где есть О, О с хохолком и О в шапочке, и за венгерский алфавит, где есть просто О, О с хохолком, О с двумя точками и О с двумя рожками сверху. И еще Е с хохолком, и А с хохолком, и U , а все остальные нам завидуют.

Ор.

С рогатой О.

Разглядываю линии, сравниваю, ищу, сам не понимаю, что, как будто что-то изменится от того, что я ищу. Пальцы скользят по бумаге, утыкаются в точку, подписанную Ор.

Карта раздела Венгрии после...

Границы, которые не должны существовать.

Голоса внизу.

- Оно зовёт… или отталкивает ? Я не могу понять !

- Стены падают… или строятся? Я больше не знаю, что правильно!

- Циклы… разломы… слияние… распад…

Утробный гул Римского Лимеса.

Отель «Между» меняется. И я чувствую, что это только начало. Новая граница пульсирует всё быстрее.

Тридцать восьмая параллель пытается играть в шахматы сама с собой, держит пешки в левой и правой руке, пешки замирают, не могут пересечь середину доски.