Человек восседал на этом самом предмете мебели, расположившись в приятной, неутомительной позе. Время, издревле сравниваемое с водой, омывало ножки стула и ботинки седока. Стул плыл по его течению, крутился в водоворотах, опалялся солнцем и омывался ливнями. Человек точно так же принимал душ и солнечные ванны, но ни он ни стул не меняли положения относительно друг друга.

Говорят, что если сидеть долго-долго в одной и той же позе, как советовали древние мудрецы, ты окажешься просветленным всеми законами физики и лично Альберта Германовича.

Не мы катимся относительно мира, а мир катится относительно нас.

Стул, стоявший долгое время на одном месте, потерял первичную точку первичного состояния и переместился в пространстве. Человеку на стуле открылись пейзажи родной планеты, но он еле-еле удерживался от того, чтобы перевести на них взгляд, нарушив тем самым свой благотворный созерцательный стазис.

Облетев все точки планеты, стул устремился в космическое пространство по ровной спирали. И вот человеку на нем открылись звезды, галактики, черные дыры и прочие достопримечательности Вселенной. Но он беспокоился, что свет, принимаемый из внешней среды и регистрирующий красоту всех этих вещей, создает изменения на сетчатке глаза, нарушая тем самым его безмятежность, и поэтому предпочел ослепнуть.

Человек на стуле был философом. Жизнь убедила его, что бесконечной суете следует противопоставить бесконечное самосовершенствование как великий дар разуму. И он принял этот дар. Бурлящий мир пытался его приспособить к делу. Инженеры перебрасывали вечный стул с вечным человеком в системы звезд, где требовалось изменить гравитационную составляющую, но в скором времени пришли к выводу, что энергия, затрачиваемая на перемещение стула превосходит ту, которая получается в результате. Физику они не учили, что ли?

Прошли миллионы лет, и мир плюнул на бездельного созерцателя на четырехногом предмете мебели. Человек на стуле летает где-то там в дальнем космосе, углубленный в себя и слепой к окружающему его миру. Ну и пусть себе летает.