- Энд...

Не так.

- Эндшпиль...

И тоже не так.

Неумело давлюсь языколомной фразой:

- Эншульдиген зи битте... Дарф ихь... гехен?

Не то, не так, можно мне пройти будет как-то иначе, я не помню, я не могу упомнить семь тысяч языков, и еще в десять раз больше языков, которых уже нет, но я все еще не могу выкинуть их из головы...

Нет, все-таки они меня понимают, расступаются. Вот терпеть этого не могу, когда вокруг толпы полицейских, вспышки фотокамер, натянуты ленточки, - и люди, люди, люди, кажется, собрался весь Берлин, если вообще не вся Германия, или вообще вся Европа. Хочется рявкнуть, что сейчас заберу их всех, если не расступятся, и вообще...

- Найн! – гаркает человек в форме.

Замираю:

- Битте?

- Сюда нельзя.

- Мне можно.

- Сюда никому нельзя.

Приподнимаю капюшон, показываю свое лицо, вернее, его отсутствие, пустые глазницы:

- Мне. Туда. Нужно.

Полицейский встает по стойке смирно, отстегивает ленточку, бормочет какие-то протокольные извинения...

Ну-ну...

Наконец, поднимаюсь на сцену посреди огромного стадиона, вижу своего, с позволения сказать, клиента, в какой-то имитации рогатых рыцарских доспехов и человеческих костей, все еще продолжает свою песню, уже не грохочущую в динамиках, и на том спасибо...

- ...и смерть сидит позади меня в седле-е-е-е! И пальцы костлявые держат мое плечо...

По иронии судьбы кладу костлявую руку на его плечо – он понимает мой жест по-своему, хватает за руку, чуть не отрывает, поднимает мою руку, продолжает что-то там про крылатого коня, летящего в темноте осенней ночи в сторону полной луны...

- ...ну, подпевайте, чего вы все такие?

Не выдерживаю, я же, в конце концов, не на концерт сюда пришла...

- Они вас не слышат. И не видят.

- Эй, а кто колонки вырубил? Вы чё, а?

Хочу ответить – а сам чё – не отвечаю, показываю артисту на его собственное тело, распростертое на сцене, уже обведенное скотчем.

Он поминает одновременно небеса, задницу и черта, я не понимаю, почему надо все сразу – небеса, задницу и черта, собственно, каких только ругательств мне слышать не доводилось за шесть тысяч лет с тех пор, когда появились первые слова на первых языках...

- Как вас зовут?

- Лукас... Лукас Лупус... или настоящую фамилию вам надо?

- Да нет, не надо.

- Вы это... я это... я ничего такого... ну обматерил там кого, ну дрался пару раз, ну не сильно так, ну с предками ругался, не, ну а чего они, ну я так-то... ну не убивал никого, не воро... ну лет в двенадцать в супермаркете с пацанами газировку тырили, ну это ж несерьезно так-то... Ну я ничего такого...

Недоуменно смотрю на Лукаса:

- Вы мне зачем все это...

- Ну а как, вы щас решать будете, в ад мне или в рай...

- Это не я решаю.

- А ну да, не вы же...

Дальше нужно сказать – пойдем – вместо этого спрашиваю, сама не знаю, почему:

- Почему вы умерли?

- Да черт меня знает... в левой руке больно так, и тут, в плече, а потом вообще по всему хребту, а потом... а потом всё...

- Сердце...

- Ага, похоже... А вы сюда на концерт пришли?

- Да нет, за вами, как-то некогда мне по концертам... – спохватываюсь, - но музыку хорошую люблю, это да.

- А-а-а, классно, а прикиньте слоган – в этом городе даже смерть любит хорошую музыку... – он тут же осекается, вспоминает, что никаких слоганов больше не напишет, и вообще больше ничего не напишет...

- Враги у вас были?

- Э... а... А вы думаете, это...

- ...пока ничего не думаю... Могу я поговорить с вашими... Вы один выступали?

- Ну, с Майей можете поговорить...

- Еще одна солистка?

- А не, продюсер... она там... в гримерке... А она меня уже не видит, да?

- Нет, конечно...

Захожу в гримерку, слышу тихие всхлипывания, глухие рыдания на грани истерики – они меня даже не трогают, мне довелось слышать их слишком много...

- Майя?

Даже не удивляется, увидев меня, бросается ко мне, бьет кулаками, это еще что...

- Это ты... ты... ты его...

- ...не я. Я только забираю.

Падает на колени, хватает меня за ноги, ревет чуть ли не в голос:

- А вы можете его... оставить? Ну, пожалуйста! Вы... вы хоть понимаете, какой он талантище был, он же... еще бы пару лет, он бы прогремел на весь мир... Вы понимаете, у него мечта была... музыка... это была вся его жизнь... Слушайте, ну что изменится, если он останется? Что, вся история неправильно пойдет? Пожалуйста...

- Это не от меня зависит.

- Это вы просто так говорите, или правда...

- ...правда. Вы его девушка?

- Ага... он же талантище... вы же видели... целый стадион... со всей Европы... Да он бы Евровидение порвал, он бы...

- ...очень вам сочувствую.

- Вы это всем говорите?

- Ну... в общем-то, да... А вы не знаете... гхм... Это случилось само собой, или... ну... может, у него недоброжелатели какие были, или... какая-то болезнь... такой молодой, двадцать лет, и...

- Какая болезнь, он же что только не принимал! – Майя срывается на крик, - я ему говорила, чем это кончится, ему что в лоб, что по лбу!

- Кого принимал? Посетителей?

- Да не кого, а что!

- А, вот вы о чем...

- Ну! Допрыгался... Слушайте, а может, все-таки можно что-нибудь сделать...

Пробую вспомнить хоть что-нибудь из навороченных современных штучек, спохватываюсь:

- А видеозаписи с камер посмотреть можно?

Смотрит на меня недоверчиво:

- Вам все можно... вы же...

Смотрю на записи, на концертную суету, что я здесь пойму, ничего я здесь не пойму, Лукас вертится как белка в колесе, все вертятся, как белки в колесах, Лукас выходит к поклонникам, или как это сейчас называется, к фанатам, делает... как это сейчас называется... Селфхарм, или нет, селфхарм – это что-то другое, а это селфи, чокается с кем-то, выпивает, ну правильно, в трезвом виде на сцену выйти это же вообще моветон...

...так, стоп.

Выпивает.

Что.

С кем.

- А где здесь на паузу поставить?

- А вот, - хлопочет Майя.

- А чуть-чуть назад отмотать?

- А вот...

- Еще немного... стоп!

- Это?

- Это. Вы знаете вот этого парня?

- Которого? А, с кем он пьет... так это Пауль...

- И он...?

- Слушайте, а ведь все сходится!

- Что сходится?

- Да Пауль тоже всю жизнь музыкой бредил, еще со школы!

- Вы... одноклассники?

- Ага, вместе учились в реальном училище...

Задумываюсь, а есть ли нереальные училища, и как они выглядят.

- Ну и вот... Пауль же так и не выбился... у него всего двести подписчиков, он же Лукаса ненавидел вообще! Ну, вы сами посудите, Лукасу всё, ему ничего!

- А поговорить с ним можно?

- А где вы его сейчас возьмете, он уже из страны сбежал, не меньше...

 

- ...а чё? – мордастый детина оторопело смотрит на меня, - а вы чё, за мной?

- Нет. Я по поводу Лукаса...

- А-а-а, он там лежит... слушайте, я вообще наизнанку вывернулся, когда увидел, как он падает... еще думал, пьяный он или чего, а тут такое...

С трудом догадываюсь, что «вывернуться наизнанку» - это что-то на молодёжном, что-то на сленговом, а не в буквальном смысле.

- Чем вы его напоили?

- Я? Его? Да он сам энергетиками наклюкался, еще просил, налей, налей...

- А может, признаетесь, что вы ему завидовали?

- Не то слово... убить его готов был...

- Готовы были? Или...

- Да вы чё, смеетесь? А вы тут на концерт пришли или... или за Лукасом?

- Я люблю хорошую музыку... но мне достаются только последние аккорды...

- ...вы его нашли? – Майя пробивается через толпу, размазывает по щекам слёзы, - слушайте, а вы можете как свидетель перед полицией выступить?

Не имею права.

Ну, пожалуйста... а лучше.... а лучше верните его, а, вы понимаете, он же музыкой жил, он же талантище... по пятьдесят концертов в месяц, по всей Европе, да еще каких-нибудь полгода, он бы весь мир порвал, он бы...

Спохватываюсь. Переспрашиваю:

- Сколько концертов в месяц?

- Сорок, ну бывало, и больше... Я же говорю, он же на работе горел, он же музыкой жил, он же талантище...

- ...то есть, вы заставляли его выступать... вот так, без перерывов, без выходных, без...

- ...ну а вы что думаете, сейчас иначе и не пробиться, если расслабишься, про тебя в два счета забудут!

- Это вы его убили.

- Я? Да как вы сме...

Многозначительно взмахиваю косой, люди же не знают, что я ничего этой косой не сделаю...

- Это вы его убили. Вы. Думали, из человека можно высосать все до последней капли...

- И что? В полицию на меня заявите?

- Нет... оставайтесь... оставайтесь с песнями, которые никогда не будут написаны и спеты, с музыкой, которая никогда не прозвучит... – встаю, расправляю складки плаща, поворачиваюсь к Лукасу, - пойдем... пора...

- А там... а там что?

Я хочу соврать ему, что там его ждут все песни, которые он не успел сочинить, - понимаю, что не могу врать. Делаю маленькую поблажку – сажаю Лукаса на крылатого коня, направляю черного скакуна в небо, к полной луне.