Просыпаюсь от звона.

Нет, не будильника, будильников в Между не бывает. Звенят стены. Каждая граница – камертон. Бас Римского Лимеса на первом этаже Между. Нервный треск Линии Редклиффа на втором.

Симфония забытых линий.

Прислушиваюсь, прежде чем выбраться из постели, вылавливаю отдельные голоса.

- Опять этот холод с Мозель. У меня уже все карты отсырели, - недовольное ворчание границы между Эльзасом и Лотарингией.

- Холод? Да это легкий туман, - до меня доносится хриплый, простуженный голос линии Маннергейма, - вот у нас холод так холод! – линия заходится надрывным кашлем, а ведь сироп от кашля, кажется, кончился, здесь все кончается слишком быстро.

Выискиваю одежду, если она еще здесь, если за ночь не превратилась в глиняные черепки или кусочек угля – в Между возможно все. Одежда здесь, правда, за ночь джинсы и свитер превратились в костюм двадцатых годов прошлого века или что-то около того. В кармане пиджака оказывается что-то тёплое – достаю монету, венгерский форинт тысяча девятьсот скольки-то-надцатого года.

«Монета помнит, где мы были до того, как...»

Вытряхиваю голос из своей головы, не сейчас, не сейчас. Голос затихает, монета, уже собравшаяся было замерцать странным сиянием, гаснет, будто обижается на меня.

Коридор тоже остался коридором, а вот узор на ковре меняется, только что он пытался сложиться в карту Европы, и вот уже снова раскинулся хаосом линий. В Между всегда так, завтра не похоже на вчера.

Прохожу мимо приоткрытой двери, наполовину разрисованной граффити.

- Осторожнее, я так раскрошусь, - Берлинская стена в кресле улыбается мне глубокими трещинами, когда я трогаю её за плечо, - у меня и так трещин больше, чем воспоминаний.

- Прости. Просто проверяю.

- П-ф-ф, еще переживу тебя, еще в восемьдесят девятом...

— Помню, помню, — перебиваю. Не хочу слушать про кувалды и молодёжь. В сотый раз. — Ты у нас самая стойкая.

Прохожу мимо следующей двери, на которой сначала проступает плакат с серпом, молотом и кистью, который тут же меняется на постер с каким-то айдолом. Обе картинки мерцают, сменяя друг друга, понимаю, что они не успокоятся.

Линия Редклиффа в маленьком зале мерцает, будто в испарине.

- Всё в порядке?

- Здесь что-то чужое, - шепчет граница, обводит рукой пустоту, показывает вверх, - что-то... чего здесь быть не должно...

Настораживаюсь, но молчу. Границы чуют перемены раньше меня. Всегда.

Лестница скрипит. На четвёртый этаж. Воздух густеет. Каждый шаг — будто через воду. Пальцы покалывает. Так бывает перед грозой, но в Между не должно быть грозы. Хотя кто его знает, в этом отеле уже возможно всё.

Четвёртый этаж — царство забытых границ. Линия Рэдклиффа. Старая граница Австрии и Венгрии. Несколько едва заметных линий. Они шепчутся между собой. Я не вслушиваюсь. Незачем.

В дальнем конце коридора, у витражного окна, вижу её.

Мерцающая линия. Висит в воздухе. Не касается ни пола, ни стен. Пульсирует. Голубоватое свечение окрашивает пыль в призрачные оттенки.

Замираю. Сердце бьётся в такт с её пульсацией.

Такого я еще не видел, она не похожа ни на одну из границ, она... она вообще не похожа на границу. Ни камня, ни проволоки, ни столбов, ни флагов, ни ландшафтов по обе стороны. И границы не пульсируют, как живые. И границы никогда не отклонялись в сторону, как будто не хотели, чтобы я к ним прикасался.

Так не бывает.

Хотя, если на то пошло, то в Между всегда происходит то, чего не бывает. Но не до такой же степени...

Протягиваю руку, ладонь обдаёт легкий морозец. Все-таки набираюсь смелости, касаюсь границы кончиками пальцев – искры пронзают до самого сердца, перед глазами мелькает что-то непонятное – интересно, так всегда бывает, когда человека убивает током...

Фигуры с немыслимым числом углов, линии разбегаются во все стороны сразу, пространство без верха и низа...

Нет, все-таки я остался жив. Вроде бы.

- Откуда ты?

Пульсация учащается. Свет ярче. Ответа нет.

- Э... позвольте приветствовать вас в нашем скромном отеле...

Молчание.

- ...сюда приходят те, кто больше не нужен. Кого уничтожили... стерли с карты. Границы...

Мерцание чуть подрагивает.

- Вы... ошибка картографов? – спрашиваю, уже понимаю, что ответа не будет.

Обреченно смотрю на лабиринты коридоров и лестниц маленького отеля, который успел запутаться сам в себе. Римский Лимес читает книгу или делает вид, что читает, латинские фразы переплетаются, меняются на итальянские, английские, наконец, книга окончательно становится многоязычной, повторяющей на всех языках одну и ту же фразу, отсюда не вижу, какую.

Граница пульсирует. Молчит.

- Вы... новая граница?

Мерцание чуть усиливается, будто дыхание.

- Вы не против поселиться здесь? У нас спокойно, и… ну, в общем, вы не будете одиноки. Тут много других границ.

В пустоте проступает едва заметный узор — то ли карта, то ли созвездие.

- Значит... вы согласны?   А… между какими странами вы были? Или… были ли вы вообще между странами?

Узор меняется: линии дрожат, перестраиваются, но не складываются ни в одну знакомую карту.

- Понятно. То есть… не совсем понятно. А когда вы появились? Давно?

В воздухе появляется запах — то ли дождя, то ли старой бумаги. Чувствую, как по затылку пробегает лёгкий холодок, будто кто ‑ то вспомнил давнее событ ие.

- Значит, давно. А когда вас стёрли? Или… вас не стирали? Вы просто… появились здесь?

Мерцание становится мягче, почти ласковым.

- Хорошо. Значит, у вас своя история. И она не такая, как у всех. Это... это бывает. Главное — вы здесь, и вы... в безопасности.

Решаю оставить её здесь, на четвёртом этаже, подальше от остальных. Осторожность — моя вторая натура. Первая — любопытство.

Где ‑ то внизу хлопает дверь, - не вижу, но догадываюсь, что Берлинская стена решила продолжить свой рассказ про восемьдесят девятый . Я последний раз смотрю на мерцающую линию , качаю головой и иду вниз . Но ощущение остаётся : я столкнулся с чем ‑ то большим .

Монета в кармане теплеет. Сжимаю её в кулаке. Смотрю наверх, туда, где в дальнем коридоре пульсирует неизвестная граница.

Что ‑ то начинается .

Может, это конец.

Может, начало.

А может, просто ещё один день в отеле «Между».

На лужайке перед отелем граница на берегу Рио-Гранде левой рукой жарит барбекю, справа карне асада такос, клубы дыма пытаются переплетаться, не могут, разделенные невидимой гранью.