Эпизод 3. Первые подсказки

Граница Кашмира сворачивает ноги в какой-то немыслимый узел, сворачивает мысли в какую-то немыслимую медитацию, мне слышится что-то суфийское, воздух наполняется тихим звуком мантр и зикра, которые сливаются в единую мелодию.

Осторожно проскальзываю в комнату, которую прячу, кажется, даже от самого себя, комнату на пятом этаже, даром, что в отеле их всего четыре. Карты, карты, карты – на столе, на полу, на стенах, на потолке, - земному притяжению в эту комнату вход заказан. Пожелтевшие листы с потрёпанными краями, бесчисленные пометки, выцветшие чернила — свидетельства забытых границ. Провожу пальцем по линии, разделяющей Венгрию и Чехословакию, линия острая, резкая, будто нанесенная с ненавистью, кажется, сейчас она как бритва рассечет мне палец до крови.

  «Они не просто провели черту на карте — они разрезали нас пополам», - на этот раз я не прогоняю голос в голове.

Монета в кармане теплеет, словно отзываясь на мысли.

Раскладываю карты на столе в хронологическом порядке:

карта Европы 1914 года — границы ещё целы, мир кажется устойчивым;

послевоенная карта Венгрии — уже видны первые надрезы;

схема Трианонского договора — глубокие шрамы на теле континента;

Ор с рогатой О. Деревушка, разделенная надвое.

«...они разрезали нас пополам...»

Сравниваю линии, ищу закономерности. Что ‑ то должно объединять их все…

— Ты ищешь что ‑ то конкретное , — раздаётся низкий гул за спиной . — Не прос то новую границу.

Оборачиваюсь. «Римский лимес», древний и молчаливый, впервые заговорил со мной так прямо. Его поверхность, обычно гладкая, как отполированный камень, покрылась мелкими трещинами, напоминающими морщины.

— Да, — не пытаясь отрицать. — Ищу. Но не знаю, что именно.

— Ты ищешь то, что разделило тебя, — гудит лимес. — То, что разорвало связь.

— А ты откуда знаешь? — спрашиваю я.

— Я помню, — отвечает граница. — Я видел, как миры делились. Как линии появлялись там, где их не должно было быть.

Возвращаюсь к столу, но сосредоточиться не получается. Мысли крутятся вокруг новой границы на четвёртом этаже.

Решаю проверить её ещё раз. Спускаюсь по лестнице. С каждым шагом воздух становится гуще, а шаги — тяжелее, будто я иду против течения.

Новая граница висит в воздухе, пульсируя в такт какому ‑ то неведомому ритму . Голубоватое свечение стало ярче , почти ослепляет. Подхожу ближе, подношу лупу к поверхности.

И вижу.

От границы отходят тонкие нити — полупрозрачные, мерцающие. Они тянутся к другим постояльцам отеля, касаясь их, словно щупальца. Нити почти незаметны, но под лупой становятся отчётливо видны.

Нить касается границы Эльзаса и Лотарингии, та вздрагивает, я слышу два голоса, горделивый и горький:

«Мы вернули свои земли!»

  «Но какой ценой? Мы потеряли…»

Сияющая нить осторожно трогает тридцать восьмую параллель.

  (твёрдо): «Это защита от хаоса!»

  (с иронией): «Или тюрьма для собственного народа?»

Третья нить...

  «Мы строили её, чтобы защитить мир…»

  «А она стала символом поражения».

Линия Мажино вздрагивает.

Но вот что странно: нити не тянутся к древним границам. Римский лимес остаётся нетронутым. Он наблюдает, гудит что ‑ то себе под нос , но нити его не касаются . Рядом с ним граница Римской Британии лишь слегка мерцает, но остаётся в стороне.

— Почему? — шепчу я. — Почему только эти?

Граница, которая не граница, пульсирует быстрее, словно отвечая. Нити начинают вибрировать, и от них исходит слабый гул. Я чувствую, как вибрирует воздух, как гудят кости, как пульсирует кровь в такт с этой странной симфонией.

Опускаю лупу. Нити исчезают из виду, но я теперь знаю, что они там. Новая граница соединяет другие - но древние границы, что существовали века, остаются в стороне.

В саду перед отелем Граница Гибралтара сидит на берегу маленького пруда, держи в обеих руках удочки. Ловлю себя на том, что внимательно слежу за поплавком, жду, что на него что-то клюнет – ничего не происходит.

Засыпаю поздно.   «Между» дышит вокруг меня — тихо, размеренно, но с каким ‑ то новым ритмом . И посреди этой тишины я слышу шёпот .

Он доносится из угла комнаты, где тени гуще всего. Слова на незнакомом языке — они напоминают венгерский, но искажены, будто произнесены сквозь воду или сквозь века.

Прислушиваюсь:

«…választ…» — звучит как «раздел», но с каким ‑ то древним оттенком ;

«…határ…» — «граница», но не в географическом смысле, а скорее как «предел»;

«…összekapc…» — совсем непонятное, но от него по спине бегут мурашки.

Шёпот нарастает, становится громче, затем стихает. Повторяется снова и снова, как мантра. Я закрываю глаза, пытаясь разобрать слова, но они ускользают, оставляя после себя лишь ощущение тревоги и предвкушения.

Перед сном сжимаю в руке монету. Она тёплая, почти горячая.

«...Она помнит, где мы были до того, как нас разделили...»

Сейчас она пульсирует в такт с шёпотом, будто отвечает ему.

Ложусь, но сон не идёт. В голове крутятся образы: нити, соединяющие границы, шёпот на искажённом венгерском, карта Трианонского договора с её резкими линиями.

Что ‑ то назревает . Отель «Между» меняется , и я чувствую , что скоро всё станет ясно — или рухнет окончательно .

Новая граница на четвёртом этаже пульсирует всё быстрее. Нити, отходящие от неё, вибрируют, и их гул теперь слышен даже без лупы. Он звучит как далёкий барабанный бой, как предвестие чего ‑ то неизбежного .

Я закрываю глаза, но перед внутренним взором всё равно вижу эти нити, соединяющие разломы мира. И понимаю: они ищут что ‑ то . Или кого ‑ то .

Может быть, они ищут меня.

- Здесь слишком холодно! Подкиньте дров в камин, - дрожащий голос линии Редклиффа.

- А по ‑ моему , в самый раз . Но можно ещё подбросить ! – голос границы Кашмира.

Густой бас Римского лимеса:

- В Риме в это время года уже тепло. А здесь… север есть север.