Эпизод 4. Исчезновение

Просыпаюсь резко, будто кто ‑ то толкнул в плечо . В комнате темно — только слабый свет от уличных фонарей пробивается сквозь витражные стёкла , ра скрашивая пол в мозаичные пятна. Но дело не в темноте.

Что ‑ то не так .

Воздух изменился. Он больше не гудит, как обычно, а застыл, словно перед грозой. Тишина давит на уши — та самая тишина, которая бывает только перед чем ‑ то плохим .

Смотрю в приоткрытое окно, где в тусклом свете сумерек тридцать восьмая параллель делает что-то вроде утренней гимнастики, левая сторона границы выполняет четкие, ритмичные движения под неслышный марш, правая сторона вертится в причудливом танце, как это называется... кей-поп или что-то в этом роде.

Вскакиваю с кровати. Монета в кармане ледяная, хотя минуту назад была тёплой. Сжимаю её в кулаке. Пальцы дрожат.

Бегу к лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дыхание сбивается, сердце колотится где ‑ то в горле . Четвёртый этаж . Корид ор. Витражное окно.

Новой границы нет.

На её месте — трещина в стене. Не просто трещина, а разлом: неровный, зигзагообразный, с кривыми краями, будто кто ‑ то разорвал реальность , как старую бумагу . От него веет холодом — не зимним , не ледяным , а чужим . Этот холод не замораживает , а вытягивает тепло, высасывает саму суть вещей.

— Нет… — шепчу я, подходя ближе. — Не может быть.

Протягиваю руку. На расстоянии ладони от разлома воздух становится густым, вязким, как смола. Пальцы покалывает, будто от статического электричества, но сильнее — почти больно.

Оглядываюсь по сторонам, ищу хоть какие ‑ то следы . Нити , что тянулись от границы к другим границам , исчезли . Но что ‑ то осталось — едва заметные мерцания в воздухе , будто влага от растаявшего льда .

Выбираюсь на улицу – поверхность тридцать восьмой параллели дрожит, как перегретый воздух над асфальтом.

— Где она? — спрашиваю я, даже не уточняю, кто.

- Она не исчезла — она переместилась, - отвечает твердый голос, тут же сменяется тревожным, - туда, куда нам нельзя.

Возвращаюсь в отель, Линия Мажино» обычно молчаливая, теперь гудит низким, вибрирующим звуком.

— Она зовёт, — шепчет граница. — Но это ловушка.

— Кто зовёт? — уточняю я.

— Не знаю, — отвечает она. — Но оно не из нашего мира.

Линия Мажино пытается убрать свою комнату, но каждый раз срывается, строит баррикаду из ведер и швабр.

Граница Эльзаса и Лотарингии держит в одной руке тарт фламбе, в другой что-то вроде квашеной капусты с колбасками. Многозначительно смотрит на меня:

— Она не просто исчезла. Она… изменилась. Стала чем ‑ то большим .

— Большим? — переспрашиваю я.

— Или худшим, — добавляет граница.

Еда в руках границы превращается в кружку пива и бокал белого вина, граница чокается сама с собой.

Впервые за всё время, что я здесь, теряю самообладание.

— Где она?! — кричу я, и голос срывается на хрип. — Где?!

Трещина пульсирует в ответ. Из неё вырывается волна холода, отбрасывает меня на несколько шагов назад. Воздух гудит, будто гигантская струна.

Падаю на пол, хватаюсь за край ковра. Дышу тяжело, пытаясь прийти в себя. Монета в кармане снова теплеет — медленно, неохотно.

Бормочу, не замечая, что говорю вслух:

— Если она исчезнет, я никогда не найду…

Обрываю себя на полуслове. Оглядываюсь — границы молчат, но я чувствую их взгляды. Они всё поняли. Они знают мою тайну, и, кажется, знают лучше, чем её знаю я, даром, что я никогда не показывал им ни Трианонский договор, ни карту Ор, где у О выросли рожки.

Поднимаюсь на ноги. Трещина пульсирует, словно дышит. До меня доносится гул, похожий на шум океана, шёпот на незнакомом языке, чей ‑ то смех — высокий , звенящий , нечеловеческий .

Приближаюсь снова, несмотря на тревожные шепотки границ. Протягиваю руку к разлому. На мгновение отражается безумное пространство с шестью осями координат...

...отшатываюсь. Видение исчезает, но я уже понимаю: трещина — это не конец. Это начало. Новая граница не исчезла — она стала порталом. И если я хочу найти то, что ищу, мне придётся пройти сквозь неё.

Оборачиваюсь на границы. Они молчат, но в их молчании читается что ‑ то новое — не просто предупреждение , а признание . Они знают , что я решился .

— Хорошо, — говорю я, сжимая монету в кулаке. — Если ты зовёшь — я иду.

Трещина пульсирует сильнее. Холод становится почти невыносимым. Но я делаю шаг вперёд.

Отель «Между» замирает, словно затаив дыхание.

- Почему у меня часы на час отстают? Опять кто ‑ то перевёл стрелки ! – шепчет граница Эльзаса и Лотарингии.

Время — понятие относительное. У нас его считали по солнцу, - басит Римский Лимес.

Граница Кашмира прикрывает глаза:

- В горах время течёт иначе...